Что вас беспокоит, Мегрэ?

— Не знаю. Возраст, наверное…

— Вам пятьдесят два?

— Пятьдесят три… В последнее время у меня было много работы, навалилось всякое… Никаких сенсационных расследований… Ничего увлекательного, напротив…

С одной стороны, ворох рутинной писанины, ибо как раз сейчас меняется структура уголовной полиции… С другой стороны, эта эпидемия нападений на одиноких девушек и женщин, с изнасилованием или без такового… Пресса подняла большой шум по этому поводу, но у меня не хватает сотрудников для того, чтобы организовать нужное число патрулей, не развалив работу своей службы…

— Вы плохо перевариваете пищу?

— В иные дни… Случается, как сегодня, у меня возникает боль в желудке, а скорее какое-то сжатие в груди и животе… Я чувствую себя отяжелевшим, усталым…

— Вы не будете возражать, если я послушаю вас?

Жена за стеной, должно быть, обо всем догадалась, мадам Пардон — тоже, и это смущало Мегрэ. Он терпеть не мог всего, что прямо или косвенно относилось к болезни.

Снимая галстук, пиджак, рубашку, майку, он вспомнил одну из идей своего отрочества.

«Я не хочу жить, — объявил он тогда, — с пилюлями, настойками, строгим режимом и ограничением деятельности. Лучше умереть молодым, чем войти в состояние болезни».

Он называл состоянием болезни тот период существования, во время которого люди прислушиваются к биению сердца, внимательны к желудку, печени и почкам и с более или менее регулярными интервалами выставляют голое тело на обозрение врача.

Он больше не желал умереть молодым, но всячески откладывал миг вхождения в состояние болезни.

— Брюки тоже снимать?

— Приспустите их немного…

Пардон измерил ему давление, выслушал сердце, прощупал живот, нажимая пальцами в некоторых местах.

— Я вам делаю больно?

— Нет… Может быть, немного чувствительно… Нет, пониже…